ГлавнаяПрофессия - актер • Познание "жизни человеческого духа"

Познание "жизни человеческого духа"

Рубрика: Профессия - актер

Любая абсолютизиция одного из элементов системы могла привести и приводила к ее обессмысливанию. "Путеводитель" не раз заводил в тупик, живая программа действий становилась догмой, преградой на пути бесконечного познания "жизни человеческого духа". Приведу только один пример. Известно, какое большое значение придавал Станиславский верному актерскому общению и взаимодействию на сцене- Непрерывное глубокое общение с партнером было противопоставлено старому актерскому "необщению" или такому общению с публикой, когда подмостки считались местом для показывания самого себя. Рутинную эстетику дорежиссерского театра Станиславский разрушил. Он разработал тончайшие приспособления для того, чтобы артист общался "с живым духом объекта, а не с его носом, глазами, пуговицами, как это делают актеры на сцене", общался не только тогда, когда он обращен к партнеру, но и в "зонах молчания", которые ремесленное искусство вообще выключало из пространства игры. Общение по системе стало со временем обязательной нормой искусства Художественного театра, но очень быстро эта "норма", изъятая из общего лабирннта сцепления системы, стала очередным штампом, зорко подмеченным Немировичем-Данченко, Неприязнь к игре на публику привела к иной крайности, к общению ради общения. "...Наша молодежь,- пишет Немирович-Данченко М. О. Кнебель,- добиваясь этого общения с объектом, до такой степени вживалась в этот прием, что игра их становилась уже даже.малотеатральной, недоходчивой, назойливой. На репетициях любой пьесы то и дело приходится - как бы сказать - отрывать исполнителя от его партнера и направлять его внимание на все другие, более важные психологические движения образа. Как отсутствие общения с объектом в Малом театре получило гиперболические размеры, так и наши приемы начали становиться гиперболическими". В том же письме Немирович-

Данченко, опасавшийся, что примитивно понятая система может привести к потере авторского стиля, чрезвычайно метко характеризует природу общения чеховских персонажей: "...у Чехова самые тонко чувствующие люди, с самым деликатным отношением друг к другу, самые любящие друг друга близкие не связаны так открыто. так непосредственно. У Чехова его персонажи большей частью погружены в самих себя, имеют свою собственную какую-то жизнь, и поэтому излишняя общительность несвойственна его. персонажам, и поэтому это излишество всегда пойдет или к сентиментализму, или к фальши...".

Напомним, что это наблюдение было вынесено из опыта постановки "Трех сестер" 1940 года и спор тут шел не столько со Станиславским, сколько с механическим и догматическим пониманием "отдельно взятых" элементов системы, безотносительных к "прнроле чувств" того или иного драматурга.

И при Станиславском, и в годы, последовавшие после его смерти, проблема соотношения определенной актерской техники, диктуемой системой, и авторского стиля стала едва ли не коренной. Таиров в тех же "Записках режиссера" настаивал, что основатель МХТ создал "экспериментальный институт по психопатологии", что его театр страдает "дизентерией бесформия", что "система безразлична к стилю автора", способна приносить успех только "в постановке современных жизненных пьес" и всегда терпит поражение "в репертуаре иных планов". Отчеркнув это знаменательное и очень распространенное рассуждение. Станиславский комментирует его следующим образом: "Например, Царь Федор. Драма жизни, Синяя птица, Жизнь Человека", то есть указывает факты, прямо противоречащие таировскому утверждению. Через несколько лет он мог бы добавить к этим названиям "Горячее сердце" и "Женитьбу Фигаро", два его спектакля середины 20-х годов, напоенные безудержной и высокой театральной игрой, острейшим чувством авторского стиля, позволившим мхатовским актерам познать вкус того, что Станиславский называл "большой правдой".

Тем не менее угроза собственных штампов, рожденных стремлением к подлинности сценической жизни и "чувством меры", была реальной. В самой системе надо было выработать противоядие, нацеленное на собственные стереотипы, лишающие артиста живых и смелых театральных красок. В 1919 году, репетируя "Балладину" Ю. Словацкого в Первой студии, Станиславский обратил внимание на "однотонность, белокровие, бескрасочность Бирман. Чем их вытравить? Определил так: это общая болезнь Художественного театра... Все это происходит потому, что слишком боятся штампов, лжи. Держатся далеко от границы и далеко до предела большой правды и остаются в малой правде. Надо делать иначе. Надо переходить границы правды - познавать перейденное расстояние- по нему узнавать, где граница. А узнав, жонглировать и гулять свободно в области правды".

Система для того и создавалась, чтобы артист, мастер, безукоризненно владеющий своей профессией, мог на сцене забыть "грамматику", вошедшую в его плоть и кровь, ставшую автоматическим навыком, и "гулял свободно в области правды". Как "гулял" Москвин - Хлы-нов, как "гулял" М. Чехов - Хлестаков, как умел "гулять" сам Станиславский, играя Мольера, Гольдони или Островского.

Полемика по разным аспектам искусства актера осталась в основном на полях прочитанных Станиславским книг. Скупые пометки для себя приоткрывают, однако, внутренний замысел системы. Не церемонясь в выражениях, Станиславский отстаивает здесь самые дорогие и выношенные идеи. Ведь превратному толкованию подвергались (и сейчас подвергаются!) не частности, но самая суть его художественного мировоззрения. Отвечая Ф. Ф, Комиссаржевскому (на полях книги "Творчество актера и теория Станиславского"), автор системы неоднократно и в самой резкой форме отвергает приписываемое ему сведение "творческого переживания к житейскому", отказ от творческой фантазии в угоду "душевному". или "психологическому натурализму". "Вся моя жизнь посвящена перевоплощению",- бросит Станиславский короткую реплику и дальше, не сдержавшись, буквально возопит: "Ну что за подлость... Мне нужна натуральность для сверхфантазии".

Приставка "сверх" одна из самых любимых в театральном словаре Станиславского. Сверхфантазия, сверхсознание, сверхзадача и даже сверх-сверхзадача - все эти "сверх" нужны были для того, чтобы искусство театра, искусство артиста могло решать принципиально новые художественные задачи, сродни тем, которые решают крупнейшие писатели, музыканты и живописцы.

Система Станиславского, как уже было сказано, зарождается в начале века и глубоко соотносится с общим устремлением европейского искусства той поры. Не зря первые сознательные опыты и исследования по системе предпринимаются на материале символистской драматургии. "Творческое чудо", "таинство души", напишет Станиславский в "Моей жизни в искусстве", "начинается там, где кончается и внешний и внутренний реализм". И это не случайная оговорка, которую надо "простить" Станиславскому, но все то же неизбывное стремление к "сверхреализму", к большей правде, в пространстве которой может свободно "гулять" - творить актерская душа. Система возникла и была поддержана общим усилием художественной мысли начала века. Речь шла о воплощении в искусстве, в том числе и на театральных подмостках, живого "таинства" человеческой души. На этом "таинстве" в конце концов замыкаются все противоречия системы, и проблема "переживания", и проблема "действия", н вопросы художественной правды.

Система продумывалась н создавалась не для тон или иной пьесы, не для того или иного жанра, не для той или иной идеологии, раскрываемой в пьесе. Бессчетное число раз автор системы формулирует мысль о том, что он ищет сознательных путей к бессознательному творчеству "волшебницы природы". Нигде он не определяет, что же такое "бессознательное", нигде не пытается зафиксировать, что такое "сверхсознание" или "подсознание". Напротив, Станиславский отказывается от какого-либо теоретизирования по поводу "самого главного": он просто фиксирует наличие "бессознательного" в качестве, как говорят физики, феноменологического факта, как вывод из наблюдения. Станиславский сам познал радость вдохновенной игры, был свидетелем такой игры Ермоловой, Сальвинн, Шаляпина и других крупнейших мастеров. Он прекрасно помнил пушкинское определение вдохновения как расположения души к живейшему восприятию впечатлений жизни. Он знал, что такое расположение души у артиста возникает редко, и жизнь потратил на то, чтобы помочь ему найти "манки" и приспособления, вызывающие "по заказу" эту высшую творческую силу. От "правдоподобия чувствований", от магического "если бы", от предлагаемых обстоятельств, от разбуженной фантазии, от умения сосредоточиться, определить задачу и сквозное действие, от способности насыщенного общения и взаимодействия с партнером, от гражданской и человеческой разбуженности. от сверхзадачи - к "я есмь", к вдохновению, к "истине страстей".

В предисловии к книге "Работа актера над собой" Станиславский указывает на ключевое значение шестнадцатой главы книги, в которой для него - "суть творчества и всей "системы". Эта глава называется "Подсознание в сценическом самочувствии артиста". Но, повторим, ни в этой главе, ни в каком-либо ином месте Станиславский не определяет этого важнейшего понятия. Он рассчитывает, что артист, практически относящийся к его "путеводителю", знает, что без участия подсознания нет вдохновения. А тому, кто не чувствовал радости вдохновенной игры, этого и не объяснишь. Система не фабрикует вдохновения, но подготавливает к нему. располагает к нему, ищет к нему косвенные пути, не раз повторит Станиславский. Тем не менее не только театроведы, но и психологи пытаются осмыслить в научном плане некоторые практические наблюдения Станиславского, в частности, настойчивое разделение им понятий "подсознания" и "сверхсознания" артиста. П. В. Симонов считает, что Станиславский в данном случае не просто употребляет синонимические слова, но наталкивается на чрезвычайна глубокое и существенное различие двух механизмов, участвующих в творческом акте. Сверхсознание, пишет ученый, есть особый вид неосознаваемого психического. Если "подсознание" заведует, так сказать, сугубо индивидуальными приспособительными реакциями организма, автоматизированными навыками, оттенками эмоций и их внешним выражением. то "сверхсознание участвует в формировании гипотез, "бескорыстных" (познавательных) мотиваций, сверхсознание осваивает те сферы действительности, прагматическая ценность которых сомнительна. неясна". Сверхсознание артиста-это область открытий, изобретений, новостей. Сверхсознание открывает неизвестное, подсознание подбрасывает штамп. В источнике сверхсознания формируются самые сумасшедшие творческие проекты, самые неожиданные художественные гипотезы, которые в большой степени противостоят консерватизму сознания, охраняющего нас от всего случайного, сомнительного, не апробированного практикой. Вот эту "ядерную" энергию, питающую первородный характер актерского дела, Станиславский пытался "покорить" и выманить косвенными воздействиями. Овладение психотехникой, "элементами" собственной творящей природы становилась в этом плане условием существования актерской профессии.

Пожалуй, ни одно из понятии системы не было с течением времени так девальвировано, как все, что связано с приставкой "сверх". То, что Станиславский старался не расшифровывать, стали запросто объяснять. Особенно это относится к "сверхзадаче", которую чаще всего сводили к достаточно простому идеологическому знаменателю. К сожалению, Станиславский сам дал в книге несколько примеров такого рода - сверхзадача. трудно или совсем не переводимая на язык логики, определяется в таких, например, словах: "возвышать и радовать людей своим высоким искусством, объяснить им сокровенные душевные красоты произведений гениев", "просвещать своих современников". Подобные примеры многих потом сбили с толку. Логическое определение сверхзадачи спектакля выпрямляло и в большой степени обессмысливало систему и весь творческий процесс, идеологизировало и схематизировало искусство артиста. Оно убивало страстное и глубоко личное стремление художника сообщить людям нечто чрезвычайно важное о них, о себе, о правде и справедливости, о "свойствах страсти", о добре и зле, заразить этими чувствами зрителя, вызвать сопереживание. Не на уровне второй сигнальной системы, но на том же уровне "подсознания" и "сверхсознания", когда пробуждается "живой дух зрителя" под воздействием органически созданной "жизни человеческого духа" на сцене, когда зритель выключается из своего личного времени и приобщается к чувству своего рода, своего народа, всего человечества. Сверх-сверхзадача - в контексте всей системы и всей артистической жизни Станиславского - это не отдельная идея, не мысль, не идеологическая конструкция. Это глубочайшая внутренняя потребность художника, идя "от себя", сообщить миру самое сокровенное. Сверхзадача не предшествует творческому акту, а выявляется в нем самом. Репетируя и затем творя на сцене, артист осваивает сверхзадачу роли, познает другого как самого себя, действует в предлагаемых обстоятельствах, мобилизуя опыт сознания и сверхсознания. Переживай, проживая роль, он испытывает чувства особого рода: изображаемого лица и художника, оценивающего свое творчество. Такого рода "раздвоение" у Станиславского названо, но, в отличие от Брехта. он не делает из этого раздвоения подчеркнутого приема, не доводит его до "очуждения", не выводит в оценочную плоскость. Высшая радость артиста для него оставалась в полноте внутреннего перевоплощения, импровизационного самочувствия. Он очень ценил и воспитывал в актерах вкус к настоящему времени театра, когда сверхзадача освежается каждый раз, при каждом новом сотворении роли, вбирая в себя токи сегодняшнего "простого дня", сегодняшнего зала, сегодняшнего летучего настроения. Он мечтал в последние годы о том. чтобы играть спектакль в разных мизансценах. для того чтобы мизансцены не заштамповывались, а незыблемой оставалась только внутренняя линия действия. Для того чтобы артист зажил новым, свежим чувством и мог "свободно гулять в области правды". Станиславский готов был даже придумать такой спектакль, в котором "актеры не знают, какую из четырех стен откроют сегодня перед зрителем".

Еще по теме: